№ 37/38. Источники невозможного » Фильмы » Сад

Мария Кувшинова

Фильм Овчарова как-то плохо прошел на ММКФ. Пуристы возмущались, только Быков заметил в «Огоньке», что «Сад» констатирует очередную смену исторической парадигмы. Еще десять лет назад Лопахин был носителем позитивной программы, а теперь выглядит как забавный утопист. Капитализм он тут построит, ага, к семнадцатому году. А Путин — менеджер западного образца. Как говорится, проехали.

Лариса Малюкова

После показа фильма на ММКФ, режиссер сидел в опустевшем зале, вжавшись в кресло, смахивая на Чехова после провала «Чайки». Фильм показывали вверх тормашками, растягивали изображение, журналисты ходили по залу, перекрикивались через ряды и неторопливо беседовали по мобильникам… «Это ж все про них… про вас…»,- твердил растерзанный Овчаров. Его концептуальную попытку прикрепить к жирной реальности крахмальное чеховское кружево с помощью булавки трагической буффонады — не оценили. Но в тот день экран, как никогда, напоминал зеркало. И многоуважаемый шкаф, неприятно удивленный встречей с обывательским будущим, — в недоумении и ужасе вращал зрачками глаз-блюдец…

Дмитрий Быков

Берем пьесу Чехова и всех смешных и неуклюжих героев делаем красивыми и сильными, а всех победителей — неловкими и даже смешными. Истинно чеховский подход, доказывающий непобедимость лузеров и любимый набоковский тезис о выживании слабейших как о главной победе цивилизации. В самом деле, Раневская себе уедет и будет счастлива, а что будет с Лопахиным через тринадцать лет после покупки вишневого сада — догадайтесь сами. Овчаров после долгой паузы снял блестящее и жизнеутверждающее кино, направленное против хозяев жизни. Хозяева ему не поверили, а через полгода разразился кризис. Да здравствуют лузеры, которые ни за что здесь не берутся, отлично понимая, что единственной ценностью было и остается нечто нематериальное, вроде Вишневого Сада. А все, кто топором стучат по дереву, рано или поздно попадут под этот же топор — потому что нечего размахивать руками.

Ксения Рождественская

Художественный жест, достойный уважения: последовательно сделать из Чехова балаган, стилизовав его под ужимки и экзальтацию зари кинематографа. Актеры блестяще и с удовольствием переигрывают, интонируют так нелепо, как будто кино только-только учится разговаривать, а в итоге вместо нового прочтения Чехова получается новое прочтение эры немого кино. Фильм весь построен так, как будто он заранее смирился со своей судьбой: его запрут в старом доме, уедут, он ляжет неподвижно и будет слушать, как современный кинематограф вырубает весь окружающий сад.

Михаил Трофименков

«Сад» — очень остроумный и мучительно не смешной фильм. Не понимаю, зачем вообще экранизировать Чехова, но, если уж делать это, то именно так, как Овчаров. Объективно, «Сад» — отрезвляющий ледяной душ после невыносимой экранной «чеховианы». Дорогого стоит хотя бы препарирование чеховских диалогов, оказывающихся на экране именно тем, чем они и являются: диалогами аутистов, неспособных услышать собеседника. Столь же объективно понятно, почему «Сад» стилизован под «немую комическую»: она логически продолжает любимую Овчаровым раешную, балаганную, сказовую линию культуры. Но, увы, все это понимаешь разумом и уважаешь авторские интенции, но ни плакать, ни смеяться не хочется.

Лидия Маслова

В отличие от классических интерпретаций «Вишневого сада», где артисты более или менее знают, что им играть, попытка Сергея Овчарова пересадить «Сад» из театральной оранжереи в открытый грунт эксцентрической кинокомедии часто ставит исполнителей в щекотливое положение. Иногда они из него выпутываются, иногда, наоборот, в нем запутываются, но и в том и в другом случае комический эффект, которого добивался режиссер своим «ребрендингом» Чехова-сатирика, одинаково невелик.

Елена Грачева

Овчаров в знакомых до зубной боли хрестоматийных образах увидел не глубины трагизма, а плоскость обыденности, то есть пошлости в самом первом значении этого слова. Его герои — нелепые, беспомощные, жалкие, подверженные слабостям и соблазнам, легкомысленные и поверхностные, почти опереточные обыватели, которые не то что спасти свой сад не могут — они про него и не помнят. Сиротский сад с бумажными цветами, выросший в павильоне, подсвеченном откровенными софитами, — вот все, что осталось от прекрасного мифа о прекрасном раедворянской усадьбы, в которой жили прекрасные и нежные люди, тонко и драматургично страдающие от невыносимой грубости реальности. Именно бутафорский сад становится самой точной метафорой бутафорской жизни, способной существовать только в пределе, очерченном этим садом/этой сценой. Именно фанерные деревья, шелестящие бумажными листьями, колеблемые ветродуями, — самый безжалостный образ безжизненного запустения, до которого довели эти прекрасные люди свой любимый сад, выращенный совсем не ими, потому что вырастить что бы то ни было они уже не в состоянии.

Андрей Плахов

Сергей Овчаров предложил концептуального Чехова — современника раннего кинематографа, который не стыдился театральных декораций и наивных комических эффектов. Этот прием хорошо работает в первой половине картины и плохо — во второй, когда комедия перетекает в драму, если не трагедию.

Елена Горфункель

Говорит Петя Трофимов: «Вся Россия — наш сад». У Овчарова вся Россия — наш павильон; в нем густо стоят вишневые деревья и над ними щебечут птички и летают насекомые. Но это не настоящий сад. «Сад» — это «фильма» где-то возле 1904 года, продукт становящейся киноиндустрии. Начало — чистая стилизация, а потом она не нужна, как-то сама собой отпала, и времена слились. Дом Гаевых-Раневских дважды не настоящий- как павильон и как отрезанный ломоть жизни. Похоже на усадебный дом у Кончаловского в «Дяде Ване», откуда никому нет выхода. У Кончаловского — искусственный ад, а тут, у Овчарова, — искусственный рай. Искусственны крестьяне в избе-павильоне, которых навещает Варя, и они сидят словно в витрине этнографического музея. Актеры играют аффектированно, как в начале ХХ века, — на жестах, на крупных лицах с крупными слезами, а плачут все — Раневская, Гаев, Дуняша, даже Яша, Шарлотта брутально рыдает. Современные актеры подстраиваются под мастеров наивной драмы. Плачут о любви. Она идентифицируется с Раневской Любовью Андреевной. Это искусственная женщина с печальным лицом, роскошная кукла из роскошной витрины. Ее все любят любовью-надеждой — брат, дочь, купец, лакей, студент, приживалка, домашняя артистка. Лопахин чуть не покупает ее- спотыкается, когда выкладывает перед ней пачки денег. Она — голубой цветок мечты. Она же — игрушка-вертушка. Самый загадочный предмет картины — маленькая голубая вертушка, привезенная из Парижа. Если бы комедию Чехова снимали в кино в 1904 году, то примерно такой она и получилась бы на экране — грустным водевилем. В подобной простоте всегда есть место мысли, чувству, тоске по лучшей жизни. Поэтому «Сад» смешит и трогает.

Павел Кузнецов

Недавно с одним театральным критиком мы сошлись на том, что для всеобщей пользы некоторые пьесы Чехова, прежде всего «Вишневый сад» и «Чайку», следовало бы на несколько лет запретить к постановке. Овчаров, превратив «Вишневый сад» в остроумный (местами) лубок, как раз и поставил тем самым жирную точку. Пора Министерству культуры издавать указ.

Евгений Майзель

Основная проблема с «Садом», однако, даже не в сведении сложной пьесы к изящному водевилю, а в том, что все элементы этого водевиля (переставленные местами эпизоды, специфичная интонировка в духе той же Муратовой, пародирующие темпоральность немого кино актерские гримасы и мн. др.) продемонстрированы в первые же четверть часа, после чего досматривать этот фильм-шарманку — развивающийся в одном и том же, не меняющемся ритме и с почти непрерывно звучащей музыкой — становится решительно незачем.

Вадим Рутковский

Обидная неудача одного из любимейших моих режиссеров, человека с уникальными чувством юмора и фантазией. Боюсь, Овчаров просто давно не был в театре и не знает версий Додина или, например, Някрошюса, отчего и решил, что для того, чтобы «Вишневый сад» прозвучал неожиданно, достаточно заставить актеров говорить неестественными комическими голосами.

Лев Карахан

Овчаров — удивительный мастер небывалых киноэкспериментов. Не всегда они удаются ему с равным успехом, но даже отрицательный результат странным образом оказывается у него фактом искусства. Просто какая-то небывальщина.

Евгений Марголит

За «Садом» — серьезная традиция Чехова-эксцентика, Чехова «антимхатовского». И кино, не чуждого в 70-е, а уж в театре представленного интереснейшей линией от скандального спектакля Андрея Лобанова 1934 года до незабываемой постановки Эфроса на Таганке в середине 70-х .Чем откровенней зрелище заявляется как клоунское представление множества «рыжих» (буквально!), тем острее ощущается отчаянная авторская жалость. Здесь — чего никогда раньше не встречал в трактовках чеховской комедии — ко всем без исключения. Ладно Лопахин с Симеоновым-Пищиком- это и у Эфроса было. Но Яша, который рыдает, потому что ни в какой Париж ехать не хочет! Несостоявшееся объяснение в любви Лопахина с Варей, которые тут и вправду друг друга любят,- горло перехватывает! Очевидно, такая жалость у Овчарова тут потому, что вишневый сад в фильме — чистая павильонная химера. Нет его. И вечная российская болезнь, которой больны все, как скарлатиной, свинкой или корью, — хронический инфантилизм! Есть поводы для претензий к Овчарову: опять он здесь не может поступиться трюком, даже в ущерб целому. Но главное — есть о чем говорить всерьез. О Чехове, о жизни, которая — чистый цирк, о России, о нас… Только с кем говорить?

Игорь Сухих

Итог эксперимента неоднозначен. Чехов не поместился в эстетику лубка, которой прекрасно воспользовался режиссер при экранизации Лескова и Салтыкова-Щедрина. Оказывается, чеховская «комедия» — это все-таки не водевиль. Она гораздо ближе к традиционному русскому жанру «смеха сквозь слезы», и лучшие сцены фильма (плач Епиходова и Шарлотты, объяснение Лопахина и Вари) сделаны, скорее, в этом ключе. Но «Вишневый сад» выдерживает и такую трансформацию. Эта экранизация не исчерпывает Чехова (да и как его исчерпать?), но подчеркивает в нем какую-то существенную грань.

Леонид Хейфец

Когда в 1903 года была премьера «Вишневого сад», публика в середине спектакля дружно начала требовать автора. Вышел Антон Павлович, и зал ахнул. Воцарилась особая тишина понимания, что это последний выход Антона Павловича Чехова на сцену. Он очень плохо выглядел, беспрерывно пользовалтельных слов, которые сделали эту пьесу бессмертной. Я был огорошен. Режиссеру не понадобились слова «Здравствуй, мой Фирс, здравствуй, мой старичок». Не понадобились слова «Прощай, милый дом, старый дедушка». Они неслышны. Музыка глушит. Прелестная музыка.