15 декабря 2010

17-го декабря в московском кинотеатре «Ролан» открывается «Зимняя эйфория» — мини-фестиваль артхаусного кино. Среди прочих в программе фильм «Заверенная копия». О его создателе Аббасе Киаростами рассказывает куратор фестиваля Андрей Плахов.

Аббас Киаростами — один из немногих современных кинорежиссёров, кого уверенно называют гением. Долгое время он был официальной гордостью и полпредом иранского кино в мире. И вот на закрытии крупнейшего в Азии международного фестиваля в Пусане, где вместе с Жюльетт Бинош они представляли «Заверенную копию», Киаростами заявил, что больше не будет снимать у себя на родине. Это событие можно считать концом длившегося два десятилетия «иранского чуда» — мифа о великом иранском кино.

Аббас Киаростами

Начало этого мифа восходит к исламской революции 1979-го года, когда старая система коммерческого «буржуазного кинематографа» в Иране была порушена и на авансцену вышли новые режиссёры — прежде всего Аббас Киаростами и Мохсен Махмалбаф. Их фильмы, завоевавшие десятки международных наград, мировая критика охарактеризовала как «агитпроп оптимизма» — только без идиотизма, свойственного пропаганде. Их назвали поэтами иранского кино — Фирдоуси и Хайямом нашего времени.

Киаростами родился в 1940-м году в Тегеране, изучал живопись, в течение восьми лет делал рекламные ролики и титры для художественных фильмов. Дебютировал в режиссуре ещё до революции, но главные свои фильмы снял в восьмидесятые и девяностые годы. В 1992-м получил в Канне приз памяти Роберто Росселлини — режиссёра, который всегда был для него ролевой моделью и с которым его упорно сравнивают. А два года спустя в том же Канне заработал инфаркт, когда фильм «Сквозь оливы» (один из главных шедевров Киаростами) критики сочли лучшим в конкурсе, а жюри проигнорировало. Режиссёр упал прямо в фестивальном дворце на Круазетт — и только Аллах знает, какую роль в этом сыграло честолюбие, а какую — трудная, полная скрытого противостояния жизнь.

В созданном по его инициативе киноотделе Центра интеллектуального развития детей и подростков Киаростами снял множество образовательно-воспитательных лент. В этих заказных работах дидактичность становится художественным приёмом, она связана с общей концепцией иранского кино как частью исламской культуры. Киаростами не делает открыто антитоталитарных фильмов и даже можно сказать, в какой-то степени служит режиму. Но, будучи большим художником, неизбежно вступает с этим режимом в конфликт. Так было на протяжении всей столетней истории кинематографа, совпавшей с веком тоталитаризма, — вспомним хотя бы Эйзенштейна.

Кадр из фильма «Вкус черешни» (1997)

Цензура сначала запретила показ фильма «Вкус черешни» (1997), уже включённого в каннский каталог, но в разгар фестиваля пошла на попятную, ещё не зная, что картина получит Золотую пальмовую ветвь пятидесятого юбилейного фестиваля. Цензоров не устраивал мотив самоубийства, недопустимый для приверженцев ислама. Между тем Киаростами полемизирует не столько с исламскими, сколько с западными представлениями: герой картины преодолевает отчаянье и находит смысл жизни в самой жизни. В то время как западное кино рубежа веков дошло до ручки в апофеозе жестокости, иранские кинематографисты после кровопролитной революции добровольно или с помощью цензуры отказались показывать насилие. Туда же, в область недопустимого, был отправлен и секс. Так что победа «Вкуса черешни» — ещё один кирпичик в создание позитивного имиджа Ирана.

Иранское кино заняло место, некогда принадлежавшее советскому кинематографу — с гуманизмом и высоким моральным кодексом фильмов Чухрая и Тарковского, Параджанова и Абуладзе. Главные темы Киаростами и его компатриотов — дети, природа, духовные метания. А также — кино в кино: размышления о дуализме реальности и обманчивости её отражений. Взгляд на мир в фильмах Киаростами сочетает эмоциональную непосредственность неореализма и суфийскую мистику. В своё время Тарковский был увлечен идеей запечатлённого времени, бесконечной череды целлулоидных отражений, свёрнутых в рулон. Кстати, это единственный русский режиссёр, чьи фильмы прорвались в иранский прокат. Местные ортодоксы, для которых крамолой являются даже непокрытые женские руки, делают для «Зеркала» исключение, говоря, что духовность Тарковского не противоречит исламу. А с точки зрения Киаростами идеальный фильм должен представлять из себя нескончаемый сериал под названием «Жизнь продолжается», «Жизнь продолжается 2» или «Жизнь, и ничего больше».

Кадр из фильма «Заверенная копия» (2010)

Недаром, видно, в этом году официальный постер Каннского фестиваля украшал портрет Жюльетт Бинош, кистью разрисовывающей стену. Несмотря на сильную конкуренцию, именно её жюри признало лучшей актрисой за роль в «Заверенной копии». Торжество немного подпортил Жерар Депардье, назвавший Бинош «ничтожеством», но большинство сошлось на том, что он сделал это из зависти и вследствие дурного характера. Что касается самого фильма, на пресс-показе были слышны несколько выкриков «бу-бу» от той части журналистов, которые сочли «Заверенную копию» продуктом компромисса. Другие по привычке продолжали искать в фильме иранского гуру глубины, которых там, возможно, и нет.

Режиссёр нашёл божественный уголок Тосканы и новую музу в лице Бинош, чтобы разыграть сюжет встречи английского писателя и французской галерейщицы. Они флиртуют, судачат о непростых отношениях оригинала и копии в искусстве — в то время как их роман повторяет клише всех других, зародившихся в Тоскане. Жюльетт Бинош красит губки и вешает на ухо красную серёжку, чтобы соблазнить сухаря-англосакса: так поступали до неё тысячи женщин, и крестьянка в этом смысле не отличается от интеллектуалки, а может даже, и европейка от иранки. Как и в фильме «Сквозь оливы», Киаростами искусно использует принцип кругового, точнее, спиралеообразного движения, которое нагнетает эмоциональный саспенс. Но, в отличие от языкового лаконизма его иранских фильмов, здесь слишком много болтовни, причём на трёх европейских языках, и это вступает в контраст с магией изображения.

Аббас Киаростами и Жюльетт Бинош на съёмках «Заверенной копии» (2010)

Жизнь дублирует сюжет фильма, и наоборот. Жизнь, и ничего больше, даже если это киножизнь. Бинош, по её признанию, встретила Киаростами на каком-то мероприятии ЮНЕСКО. «Он сказал: „Приезжай в Тегеран!“ И я приехала — дважды. Он рассказал мне историю, которая случилась с ним в Тоскане. Он помнил каждую деталь: вот это бра, этот ресторан, этот отель. „Ты веришь мне?“ — спросил он. Я сказала: „Да!“ А он сказал: „Это всё неправда!“. Я прыснула со смеху, и именно в этот момент он понял, что хочет сделать эту картину». Но сначала Бинош сыграла в фильме Киаростами «Ширин»: на неё надели платок и посадили в театральный зал в компанию иранских женщин, которые смотрят спектакль по средневековой поэме о несчастной любви армянской принцессы и персидского принца. Гостью было трудно выделить из сотни местных красавиц: в этом наряде она выглядела, как персидская княжна.

У французской звезды бурный творческий роман с иранским режиссёром: достаточно было видеть, как влюблённо он смотрел на неё из зала, когда та получала каннский приз. «Запечатленная копия» — своего рода авторский антиремейк фильма Роберто Росселлини «Путешествие в Италию». Великий итальянец вывез из Голливуда на свою родину возлюбленную шведку Ингрид Бергман, великий иранец уехал в Италию, чтобы там встретить свою любовь.

Кадр из фильма «Заверенная копия» (2010)

Бинош, принимая приз, прочла с каннской сцены важное воззвание в защиту томящегося в иранской тюрьме режиссёра Джафара Панахи (вскоре после Каннского фестиваля его отпустили под залог на свободу). И вот тут уместно ещё раз засвидетельствовать конец иранского киномифа. И Киаростами, и его ученик Панахи, и его соперник Махмалбаф сняли прекрасные фильмы, из которых вырисовывался образ Ирана как доброй, гуманной страны, населённой замечательными людьми. И мы, завороженные талантливой ложью, почти поверили в неё. Только вот почему-то Панахи оказывается в тюрьме, Махмалбаф с его семьей — политэмигрантом и жертвой многочисленных покушений.

Теперь и Киаростами больше не воспевает холмы Персии, на которых, как показывает само иранское телевидение, принято забивать камнями женщин. На холмах Тосканы он снимает космополитичную love story, которую журнал Screen International наделяет в своём восприятии «вудиалленовскими тонами и элементами, отсылающими к Ричарду Линклейтеру („Перед рассветом“)». Невероятно, но факт: великий иранский режиссёр выступил с ромкомом — чуть более интеллектуальным, чем снял бы кто-то из его нынешних итальянских коллег, заметно измельчавших со времён Росселлини.