18+
11 СЕНТЯБРЯ, 2015 // Интервью / Фестивали

Ежи Сколимовский: «Мне не нравится XXI век»

С Ежи Сколимовским беседует Мария Кувшинова

В конкурсе Венецианского фестиваля показали фильм «11 минут» — новую, очень динамичную работу классика польского кино Ежи Сколимовского, в которой несколько незнакомых между собой людей оказываются в одно время в одной точке, что приводит к грандиозной катастрофе. После премьеры режиссер ответил на вопросы «Сеанса»

Ежи СколимовскийЕжи Сколимовский

— Простите, я не очень хорошо себя чувствую, поэтому буду говорить чепуху.

— Это вряд ли. Почему вы выбрали для фильма такую форму: короткие эпизоды, которые потом складываются в единую картину?

— Если честно, я устал от традиционного нарратива в кино, от классического способа рассказывать истории. Развитие характеров, изменения в психологии и поведении, трехактная структура, сюжетные доминанты — все это мне надоело. Я столько раз все это уже делал. Какой смысл постоянно повторяться? Мне захотелось чего-то другого.

— Пролог отличается от остального фильма — это домашнее видео, сцена вялого конфликта семейной пары. Зачем вам понадобились две разные манеры съемки?

— Как раз для этого: чтобы отделить пролог от остального фильма. Это введение, небольшой экскурс в жизнь героев. Основная часть — широкий экран, прекрасная операторская работа, панорамы Варшавы. А пролог сделан на маленькую камеру, с плохим звуком. Потом он заканчивается и вашему вниманию предлагается сам фильм — «11 минут».

— С чего началось кино: с катастрофы в финале или с историй отдельных ее участников?

— Главная идея была в том, чтобы показать, как катастрофа происходит почти беспричинно. Ревность одного мужчины создает обвал непоправимых трагических последствий. И да, финал родился раньше остального фильма.

«11 минут». Реж. Ежи Сколимовский, 2015«11 минут». Реж. Ежи Сколимовский, 2015

— Почему картина называется «11 минут»? Почему не десять, не двенадцать?

— Во-первых, эта цифра хорошо выглядит. Во-вторых, как я уже сказал, придумывая сценарий, я шел от конца к началу. Как собрать в одном месте разных людей в один и тот же момент? Кто это может быть? Может, там проедет мотоцикл? Хорошо. Кто управляет мотоциклом? Студент? Священник? О, курьер! Курьер годится, потому что можно проследить его путь от клиента к клиенту. Что курьер развозит? Наркотики? Интересно. Так я придумал и остальных персонажей: здесь художник под мостом рисует пейзаж, здесь девушка с собакой. Но сколько должно быть героев? Пять — мало. Пятнадцать — много. Нечто среднее, да? Может быть, восемь? Восемь раз по 11 минут — получается 88 минут, плюс пролог и финал — выходит нормальный хронометраж фильма.

— Очень практично.

— И красиво. Посмотрите, как хороша цифра «11».

— Почему в этом фильме такой оглушительно громкий звук?

— Громкий, да? Но ведь мир сходит с ума, вы должны это признать. Я не собирался снимать комфортное кино, не собирался развлекать, хотя оно, очевидно, получилось смотрибельным. Скучать зрители не будут, но немного страданий никому не повредит. Фильм может быть понят и как метафора неожиданного события, которое может произойти где угодно и когда угодно. Мы оказались перед лицом новой политической ситуации, которая рано или поздно приведет к катастрофе.

— Что вы имеете ввиду под «новой политической ситуацией»?

— Все, что происходит сейчас. Неожиданные перемены.

— Украина, Россия, ИГИЛ?

— Вы все назвали сами. Мне кажется, мы движемся к глобальной катастрофе. Как она будет выглядеть, я не знаю, но смотрю на ситуацию очень пессимистично.

— Вам не нравится XXI век?

— Мне не нравится XXI век.

— Люди тоже изменились?

— Мне кажется, отношения между ними стали более хищническими. Не могу подобрать правильные слова.

— Вам удобнее изъясняться образами, чем словами?

— Конечно, поэтому я и снимаю кино, рисую картины. Я не люблю говорить. Написание сценария — самая сложная часть моей работы. Хотя, мне кажется, мне всегда удавались правдоподобные диалоги, начиная с самых ранних работ вроде «Ножа в воде» (все слова, что там сказаны, были написаны мной). Не хотел бы говорить, что меня тошнило этим сценарием, но примерно так оно и было: я заставлял себя работать каждый день, норма была — минимум четыре страницы. Иногда получалось быстро, иногда сидел по двенадцать часов. Процесс съемок — сплошное счастье. Это как спорт, как вождение машины — ты что-то делаешь сам, и быстро видишь результат. А потом снова пытка — монтаж. У нас было шестьдесят пять рабочих версий. Шестьдесят пять! В общем, мне трудно формулировать. Понимаете, этот фильм — стихотворение. Как можно объяснить стихи? Можно только искать какие-то смыслы, которые на виду или скрыты. Я чувствую, что в сегодняшнем мире есть что-то опасное, и пытаюсь передать это ощущение.

— В 1990-е вы перестали снимать кино…

— На 17 лет.

— Почему?

— Потому что я снял фильм, который сделал меня по-настоящему несчастным, — «Фердидурку». После него, я понял, что слишком большое количество компромиссов лишило меня права называться художником. Я что, снимаю кино только ради денег? Решил прерваться на пару лет, прийти в себя. Приходил в себя почти двадцать, но все это время писал картины, что нравилось мне гораздо больше, потому что картина — целиком моя, тут ни с кем не надо сотрудничать. У меня было много выставок, я продавал картины музеям и частным коллекционерам — я чувствовал себя реализовавшимся художником. Я снова почувствовал себя автором, который честен с собой.

— Почему роман «Фердидурка» так популярен в Польше?

— Гомбрович — великий писатель… Я совершил ужасную ошибку. Вся суть его книги — в языке. Уверен, что не существует адекватных переводов «Фердидурки». А сюжета как такового там нет. Снимая экранизацию, я зачем-то решил делать это на английском, собрал европудинг из актеров — пару французов, шотландца… Брал деньги здесь, брал деньги там. Слишком перед многими пришлось отчитываться. В общем, я был ужасно несчастен.

— Почему вы тогда вернулись в кино?

— Потому что я абсолютно уверен в своем таланте режиссера.

— А зачем вы снимаетесь в чужих фильмах как актер?

— Это самые легкие деньги в моей жизни. Лучше, чем продавать картины: с ними мне всегда жако расставаться — я слишком их люблю.

Лопушанский
Идзяк
Кесьлевский
Beat
Триер
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»