18+
// Интервью

Невозможно отправиться на тот свет без любви

С Артуром Аристакисяном беседуют Анастасия Зобнина , Евгений Козаченко

Одним из важных событий прошедшего 2morrow стала совместная ретроспектива Педру Кошты и Артура Аристакисяна. О фильмах первого «Сеанс» опубликовал текст, а со вторым удалось побеседовать. Режиссер, как и на встрече со зрителями, решил рассказать об истории, которая его очень взволновала.

Артур Аристакисян

— Есть люди, которые мыслят клипами, и люди, которые мыслят фильмами. Клип — это когда человек слышит: «Москвин делал куклы из тел мёртвых девочек», и он начинает буксовать в этом клипе, и ему не вырваться за его рамки. А фильм — это когда человек помимо этого шокирующего фрагмента видит контекст.

Артур Аристакисян редко выступает и неохотно рассказывает о своём кино, но в этот раз он говорит не о себе, а о деле некрополиста Анатолия Москвина, о котором в ноябре 2011 года посчитали нужным отписаться и скорее забыть все крупнейшие издания. Кинофестиваль «2morrow/Завтра» предоставил Аристакисяну площадку для публичного выступления на свободную тему, и он говорит о Москвине, чья история его глубоко взволновала.

— Вот, я вам сейчас покажу фрагмент, где говорит Москвин. Зеки ему советовали: говори на суде то, что они хотят услышать, но он совершенно не думает о самозащите и выкладывает всё как есть. Газеты делают из него маньяка и предпочитают не разбираться в деталях, и никто не вспоминает о том, что демонстрация мёртвого тела в науке и искусстве давно считается нормой — это и поклонение мощам, и анатомические театры, и выставки «Тело человека» и «Миры тела», и многое другое. Но такие вещи не осуждаются, если мёртвые тела использует власть или церковь. Символично, что Москвина осудили в государстве, в центре которого выставлен на всеобщее обозрение труп. Вспомните, средневековых физиологов тоже в своё время считали сумасшедшими. Москвин — образованнейший человек. Но он действовал в одиночку. Мало зарабатывал, жил с родителями в двухкомнатной квартире… Просто различие в том, кто выкапывает тела: Ватикан, Кремль или двухкомнатная квартира.

Аристакисян заметно нервничает, потому что понимает, какую реакцию может вызвать — даже у аудитории элитного кинофестиваля, которую внезапно погрузили в сюжет, не имеющий никакого отношения к кино. Но аудитория внимательно слушает.

— Сейчас Москвин находится в психушке в чудовищных условиях, хотя в жизни он и мухи не обидел, и телам девочек он не причинял никакого ущерба. Лекарства превращают его в растение. Это человек, от которого отвернулись все. Журналисты, правозащитники, оппозиция. Он никому не нужен.

Эта интонация знакома всем, кто смотрел фильмы Аристакисяна. Их всего два, этих фильма — «Ладони», фильм-наставление нерождённому сыну, и «Место на земле», картина о хипповской коммуне, о нищих и оборванцах, которых нужно «полюбить чёрненькими», потому что сострадать правильному и честному легко — а ты попробуй полюбить такого. На фестивале показали первую в России ретроспективу режиссёра. Помимо эстетического вызова, нередкого для современного кино и искусства как такового, в этих фильмах содержится и человеческий вызов: жизнь нищего и калеки представляется Аристакисяну достойной не сострадания, а подражания, и на первых порах даже у подготовленного зрителя это вызывает шок и сопротивление. Это уже не совсем кино — это, скорее, лирика и мифология, запоминающаяся дословно после первого же просмотра. Как не запомнить историю Срулика, чьи окна и двери были открыты для изгоев, голодных цыган и птиц? После его смерти в квартиру вломилась милиция, чтобы прогнать всех, кто там оставался, а одна из женщин спрятала за пазуху голубя и выбросилась из окна. Все выбежали на улицу, и, когда её, уже остывающую, перевернули на спину, из складок одежды выпорхнул голубь с красными крыльями.

«Это то, чего не учёл Иуда. Это то, чему не учил Дада. Чудо вступает там, где помимо чуда не спасёт никто, ничто, никогда» — эту формулу Дмитрия Быкова можно применить к подобному кинематографу, который совершает иррациональное, чудесное вмешательство и заступается за тех, кому не на что больше надеяться.

Эта жизнь на обочине интереснее и плодотворнее магистрали.

«Место на Земле». Реж. Артур Аристакисян, 2001

Мы встречаемся через несколько дней в центре, чтобы продолжить разговор об Анатолии Москвине — эта тема занимает Артура больше преподавательской деятельности, политики и его старых фильмов. И те три часа, что мы сидим в кафе, смеёмся и прерываем друг друга, пьём чай и лепим понравившихся официанток из пластилина, а потом гуляем по Чистопрудному, складываются в новый летучий фильм. Формально в разговоре участвуют три человека, но со временем выступают фигуры хранителя хлебных корочек, Роальда Мандельштама, умерших на помойке стариков, которые поднимаются и тоже идут по бульвару. «Я пытаюсь говорить о том, что мне самому не до конца ясно. О том, в чём нужно подробнее разобраться», — признаётся Аристакисян, и я спрашиваю, что он почувствовал, когда впервые услышал о Москвине:

— Иногда ты не знаешь деталей, но что-то уже владеет тобой. Ты чувствуешь, что за этим человеком стоит правда. Никакого анализа, это видно сразу. Я узнал об этой истории от своих студентов, они спросили: знаете Москвина? Я говорю — нет. Они спросили потому, что я коснулся на одном занятии темы кукол. И они рассказали о человеке, который делал куклы из выкопанных детских тел. Это слишком сильные слова, которые сразу отпугивают, настораживают, не отражают сути. Я бы говорил об этом иначе, иначе располагал слова. Когда я больше узнал об этом человеке, мне стало ясно, что он не преступник и не сладострастник.

— Москвина взяли почти два года назад, а вы о нём узнали…

— В этом году, зимой, он к тому времени уже сидел в психушке. Узнал и очень скоро забыл — потому что многие попадают во вполне сносные психушки, в которых можно жить и жить. Но потом я прочёл, где именно его держат, и подробнее узнал о его жизни — и меня это потрясло. Я захотел рассказать людям, почему о нём не говорят, я был этим искренне удивлён… Обратился к журналистам, учёным, деятелям культуры и правозащитникам с просьбой защитить его — и стал получать ответы: «правильно посадили», «пусть скажет спасибо, что остался жив», «если бы он выкопал моего ребёнка, я бы его живьём закопал». Меня это потрясло. Моему другу Юлии Ландо удалось каким-то чудом проникнуть в эту больницу, в Живом Журнале есть её подробный отчёт, и это как письмо Нади Толоконниковой из зоны, такой же силы документ. Но на него боятся реагировать. Даже правозащитники, защитники Pussy Riot боятся что-то делать — хотя бы говорить об условиях содержания Москвина.

— Ваш первый импульс — оправдать его действия или просто защитить?

— У меня нет никакой возможности защищать, для этого нужны деньги, власть, административный ресурс, имя, в конце концов. Помню, стояли в пикете у ФСИН — это было, когда Маша объявила голодовку, потом Надя, — и следователи останавливались и говорили с нами. Рассказывали, что, если дело не политическое, всё упирается в деньги. Любой заключённый — товар, вопрос только в сумме. Но дело Москвина не политическое, и его нельзя решить с помощью денег, хотя бы добиться перевода в нормальную лечебницу. Потому что…

— …это не только вопрос денег, это вопрос общественной реакции.

— Да, такое дело страшнее политического. Можно добиваться того, чтобы он продолжал дальше работать как учёный. И сохранился как личность. Но сейчас этого не сделать, к сожалению, потому что история вызвала слишком много шума, и вытаскивать его, кажется, поздно. Это получится, только если выйдет скандал, и за него вступятся известные люди. Взглянуть на Москвина непредвзято мешают стереотипы, культурные коды, химеры установочного сознания. Он нарушил общее для всех людей, абсолютное табу — как следует обращаться с мёртвым телом. Раньше смерть существовала рядом, семьи были большими и в них часто умирали. Человек не боялся близости смерти. Сегодня мы её видим только по телевизору, физический контакт с миром мёртвых почти отсутствует. При этом всё равно существуют разрешённые области соприкосновения — научные эксперименты, искусство, в котором используются останки…

— Правильно, но для той же выставки «Миры тела» люди добровольно жертвовали свои тела, их никто не выкапывал. Реакция на Москвина вызвана тем, что он действовал без спроса, то есть дело — и это очень важно — не в использовании останков, а в нарушении личного пространства владельцев тел, если можно так назвать родственников мёртвых девочек.

— Меня поразили слова одной матери, которая в интервью говорила: «Мы приходили на могилу, а она была пустой». Что она ожидала там увидеть, что для неё «полная» и «пустая» могила? Кому принадлежат останки — тоже не совсем однозначный вопрос. По закону — родственникам, и Москвин честно признавался, что да, знает, что нарушает закон. Но речь ведь о чём-то большем: он чувствовал этих несчастных девочек, в основном убитых, замученных, потому что естественной смерти в таком возрасте не бывает. Сущности этих девочек просили Москвина о помощи, он понимал, как они страдают, о чём они просят. Для родителей этого не существует: они приходят на могилу к своим чувствам и воспоминаниям, к ментальным слепкам, к обидам на жизнь, на себя и свою судьбу. Они приходят, на самом деле, к себе, и это не имеет никакого отношения к содержанию могилы. Москвин говорил: обычные люди ничего не знают о загробной жизни. «Вы оставляете фотографии покойника, его вещи, а тело выбрасываете на помойку — кладбище, и навещаете его пару раз в год. Значит, оно вам не нужно! А для меня эти тела не мусор, мне они нужны, я обращаюсь с ними ласково и бережно». Он даже матом старался при них не ругаться, потому что — ну как, при девочках. Жизнь после смерти — факт вполне достоверный и зафиксированный, это, мне кажется, не вопрос веры. Посмертные сущности продолжают существовать в природе.

— Ну, здесь вряд ли идёт речь о фактах, потому что такие вещи может подтвердить только один человек, сам свидетель.

— Даже если не один человек, в любом случае, эти знания проливают свет на самого человека, на человека как такового, а в науке он отсутствует. То есть, вся наука — она о человеке, но в ней нет места человеческому фактору. Рассматриваются какие-то отвлечённые вещи вроде предмета, падающего с таким-то ускорением независимо от человека, или вода превращается в пар независимо от него. А то, чем занимался Москвин, связано с его субъективностью, с его жизнью, сердцем. В этой области знаний учёный выступает как стихийный художник. И это характерно для всех древних наук — алхимии, например, в которой два учёных не могли получить один результат.

— Тогда, может быть, это не называется наукой?

— «Наука» и «магия» — только названия. На учёных ещё не так давно вешали ярлыки магов, их исследования назывались магией, а теперь считаются наукой. Но в природе не существует отдельно знаний науки и знаний магии, есть просто знания, единая территория знания. Одни знания сегодня доступны в силу вошедших в культуру обстоятельств, другие закрыты или утрачены.

«Ладони». Реж. Артур Аристакисян, 1994

— Всё-таки где гарантия, что это не патология?

— Да, это не вписывается в позитивистскую науку…

— Просто я, на самом деле, понимаю, что вы хотите сказать: если нечто видит только один человек, ещё не значит, что этого вовсе не существует. О том, что Земля вращается вокруг Солнца, знал только Коперник, но потом его сторону приняли остальные. Но так ли это в случае с Москвиным?

— Я так скажу: то, чем занимался Москвин, через сто лет станет массовой культурой. Умение Москвина контактировать с миром мёртвых связано с тем, как сложилась его жизнь. Его как будто готовили. По существу, в действиях родственников мёртвых девочек много общего с действиями Москвина: приходя на могилу, они тоже пытаются «общаться» с мёртвыми, но не умеют этого делать, боятся этого. Культура вообще избегает чувства небытия. Внешне — не избегает, но это не так: религия и искусство рисуют картины потустороннего мира, а само небытие вытесняется, потому что в этих знаниях содержится большая энергия, которая раскрепощает, даёт свободу мысли и действиям. Настоящее, интенсивное чувство смерти есть у детей, когда они понимают, что жизнь конечна, что они тоже умрут. И это даёт силу. Я этим не обладаю, но понимаю, что есть трезвые, ощущающие эту силу люди. Только они способны на прорывы в науке и искусстве, на выдающиеся поступки. А большинство находится под наркозом.

— Москвин этой силой обладает?

— Да, он в авангарде. Он не боится протянуть мёртвым руку помощи. Не нужно отрицать и личные причины, по которым Москвин занимался созданием кукол, потому что такие причины есть. На суде он говорил о своём одиночестве, о безуспешных попытках удочерить ребёнка, поэтому неслучайно, что он выкапывал именно маленьких девочек. Он нуждался в дочери. И это стимулировало его научный интерес к миру мёртвых. Другой человек этого бы не стал делать — я этого бы не стал делать, потому что не испытываю подобных чувств.

— Что это могли быть за чувства?

— Найти себе дочку среди мёртвых. Вслушайтесь в эти слова. Найти дочку среди тех, кого убили, кому не дали жить.

— Если не дают обычную девочку, то нужно попробовать найти девочку из тех, кто никому не нужен.

— И да, и нет, всё не так просто. В его жизни всё неслучайно. У Москвина ничего нет в этом мире, помимо этих тринадцати языков, которые он выучил, десятков тысяч книг, которыми набита его квартира… Даже от родителей он всё скрывал — они жили вместе, но не подозревали, из чего сделаны куклы. И сейчас даже мать не хочет, чтобы он выходил из сумасшедшего дома. Причина, по которой он хотел девочку, заключалась ещё и в том, что именно девочки наиболее восприимчивы к знаниям, которыми обладает Москвин. В любом случае, никаких сексуальных мотивов (то, что любят ему приписывать) у него не было. Если бы захотел надругаться над трупами, он это сделал бы. Люди используют два-три знакомых слова: «некрофил», «педофил», «маньяк», эти ярлыки упрощают восприятие, позволяют не видеть реальности. Всё было наоборот: он обходился с телами целомудренно, любил их, читал им книги, рассказывал сказки, показывал мультфильмы, справлял с ними дни рождения.

— Известно, что к Москвину пришли по делу об осквернении мусульманских могил. Как вы к этому относитесь?

— До него на кладбище действовали вандалы, которые разбивали надгробия, к нему даже обращались за помощью, а в том, что сделал он, вандализма не было. Для него это была магическая, или, можно сказать, художественная акция — после теракта в аэропорту Домодедово он замазал легкосмываемой краской портреты мусульман на памятниках — чтобы усопшие не видели этого позора.

— Вы уверены, что он вкладывал этот смысл, или это ваша трактовка?

— Это моя трактовка. Но и мать Москвина рассказывала, что его действия были понятны мусульманам. Эти действия имеют ритуальное значение. Исламские традиции запрещают использовать изображения на могилах. И там ещё была личная ненависть татарских националистов. Они подали на Москвина в суд за вандализм, хотя понимали, что его действия не являются вандализмом. Понимаете… всё узнаётся по почерку. По плодам, по стилю. Из того, что известно о Москвине, ясно, что он не был склонен к деструкции, он ничего не ломал, не уродовал. У него стиль иной, и то, что было бы естественной реакцией для другого — «отомстить» мусульманам за теракт, — ему несвойственно, он вне этого. Это моя трактовка, но мы возвращаемся к тому, что — некоторые вещи не поддаются анализу, их можно только ощутить. В Кишинёве был такой человек, он собирал брошенные старухами хлебные корочки. Хранил их в чемоданах. По происхождению это был граф, образование он получил в Сорбонне, потом учился где-то на Востоке. Он не нарушал закон, но делал всё в тайне. От каждой старухи — корочка, он помнил, кому какая принадлежала, и никому так и не удалось узнать, зачем он это делал. То, что это было не рядовым безумием, можно только почувствовать, увидеть за этим какую-то тонкую внутреннюю работу, которая внешне выглядит иррационально и нелепо. Всё осложняется тем, что мы не можем предъявить внятного результата такой работы. Вот другой пример. Был человек, который жил на помойке, в том месте, где сгорел дом. Люди туда выносили мусор. На том месте остался дверной косяк. Человек поселился там и, когда уходил, запирал дверь. Ничего не было, только дверь, и он запирал её. Бегал по улицам, кажется, видел галлюцинации. Некоторые говорили, что он видел самого Бога. Бегал, а потом возвращался и спал, закопавшись в мусоре. Женщина, которая работала там участковым врачом, рассказывала мне: когда этот человек поселился на помойке, люди внезапно перестали болеть. А он прожил там 10 лет. Он умер, и все снова стали болеть. Чем на самом деле он занимался, что это за технология, где он её брал? Это была магия или наука? У него была откуда-то осведомлённость, как себя вести, как сходить с ума — потому что для остальных он был сумасшедшим. С точки зрения позитивистской науки — это просто совпадение, случайность. Другого такого случая — такого дверного косяка, помойки, района и сумасшедшего старика — нет, проверить невозможно, поэтому наука это не рассматривает.

— Вы не боитесь, что не подтвердится созданный вами образ Москвина?

— Это справедливый вопрос, но я исхожу из фактов — из того, как он обращался с прахом девочек. Очень важно бывает воздержаться от оценки, просто посмотреть на то, что и как человек делал: укрывал их простынками, читал сказки. Как он спал на их могилах, чтобы установить контакт. Увидеть нежность и беззащитность, а не маргинальные привычки. Москвин был специалистом по кельтской культуре, и у кельтов была подобная практика: спать на могилах возлюбленных. Нужно дать себе труд увидеть это и не оценивать, и тогда мы увидим подлинные причины. Неправильно говорить, что Москвин делал из мёртвых девочек куклы. Он помещал их останки в куклы, чтобы привлечь нечто большее, чем просто останки. Как люди обычно поступают с куклами? В них играют, а потом выбрасывают, и только редкие люди продолжают хранить их из сентиментальности.

— Ну, я тоже, если вижу брошенную игрушку, подбираю. Жалко.

— И по всем признакам это иррациональное действие! Но чувствуете вы намного больше, чем можете объяснить. Вы чувствуете: живое. Умом вы можете понимать: зачем хранить, это же просто кусок пластика, но ещё вы понимаете — просто у меня такое же отношение к брошенным игрушкам, — что это не обычный пластик, это чья-то жизнь, слёзы, чья-то душа в них вложена. С куклами Москвина та же история. Фрагменты тел могут использоваться, это не запрещено в культуре — в Чехии есть храм, сделанный из черепов — и это не вызывает ни у кого протеста.

— Но были всё-таки голоса, вера в воскрешение девочек. Вы в этом совсем не видите патологии?

— Смотрите, такой пример. В Кишинёве ходил по помойкам старый еврей, ему было что-то около 80 лет. Он умел предугадывать будущее. При мне старик однажды нашёл выброшенный вентилятор, что-то там подкрутил и продал за 10 копеек. Другой раз он подшил к какой-то тряпке воротник, подкладку, продал за 20 копеек. Что он делал? Возвращал жизнь выброшенным вещам. Он ничего не покупал и пользовался только тем, что завершило свой цикл, потому что не хотел участвовать в циклах, начала и конца которых не знает. Поэтому у него была сила видеть будущее. То же с Москвиным. Тела, которые он собирал, не участвовали в циклах жизни, а он обращался с ними как с живыми и возвращал их в начало цикла. Для меня патология не это, а то, что сейчас в тюрьме держат экологов. Парней этих, девушек замечательных. Повара взяли, прямо в колпаке! — наверное, за то, что готовил им еду. Патология — это законы, которые принимает Госдума, это суд над мёртвым Магнитским и над Никитой Леонтьевым, 15-летним подростком, убитым полицейскими. Вот где чистая патология, но такие вещи примелькались. С Михаилом Косенко та же история, его тоже приговорили к принудительному лечению — и в связи с этим, кстати, начинают вспоминать о Москвине. Но он культурно чуждый, и в отношении Москвина все, в том числе правозащитники — это Следственный комитет России. Его поступок шокирует настолько, что многие не осознают — можно не понимать и не принимать, но относиться по-человечески. Люди боятся испачкаться, боятся открыто говорить об этом. Если я защищаю человека, который выкапывал трупы — выходит, я тоже выкапывал трупы.

— Известна история «обручения» Москвина с мёртвой девочкой, это случилось с ним в детстве. Вам не кажется, что люди, которые его так «женили», не просто совершили инициацию, но искалечили ребёнку всю психику? У него начались видения, от которых он долго страдал. Девочка являлась ему во сне.

— Да, но это был дар общения с мёртвыми. Что такое дар художника, дар учёного? От него тоже страдают, призвание преследует любого одарённого человека.

— Но его заставили обручиться.

— Верно, но так детей заставляют учиться играть на фортепиано. Меня поразило, как эта девочка, его жена, сказала ему во сне: не хочешь меня больше видеть — я уйду, но ты будешь очень жалеть, потому что я люблю тебя. Она такая простая, эта история — как из повестей Белкина! Он избавился от неё и жил жизнью обычного человека, но не смог долго так просуществовать. Ему было некомфортно в молодёжных компаниях, где выпивают, обсуждают всякую чепуху. Был такой случай: в классе Москвина умер мальчик, и все играют скорбь, как обычно. А Москвин говорит: «Мне он приснился сегодня и сказал, что ему хорошо». Он уже тогда чувствовал мёртвых, ощущал в себе этот дар. Вряд ли он испытывал дискомфорт — не будем забывать, что он был краеведом, знал все кладбища в нижегородской области, и без любви просто невозможно этим заниматься. Невозможно отправиться на тот свет без любви. Я не хочу быть неправильно понятым, поэтому должен сказать, что меня Москвин заинтересовал в первую очередь в связи с куклами, с точки зрения искусства. И история Москвина мне интересна как литературный сюжет. То, что он делает, мне не очень близко, не ближе, чем Перельман, например. Но я люблю таких людей, они больше, чем учёные — они поэты, мистики. А ему дают 12 страшных таблеток трифтазина… Я на себе провёл эксперимент, принял одну такую таблетку. Люди пугались, когда видели выражение моего лица.

«Ладони». Реж. Артур Аристакисян, 1994

— Вы не замечаете параллелей между судьбой Москвина и вашими вымышленными историями?

— Параллели есть. Я долго жил в Кишинёве, и едва ли не половину территории старого города занимают кладбища. Я, да и не я один, проводил на кладбищах много времени, там хорошо отдыхается, думается, мечтается. Есть и другие параллели, наверное…

— Я недавно пересматривал «Ладони» и заметил дословные совпадения с жизнью Москвина: это и фигура безногого кукольника, и Язундокта, которая возит в своём ящичке голову своего первого мужчины, но главное — тоска по нерождённому ребёнку, только в «Ладонях» это сын, а у Москвина — дочь.

— А-а. Я даже не думал об этом. Старый фильм, я не вспоминаю. Наверное, неслучайно. (Пауза.) Но о чём это говорит? (Смеётся.)

— Вы не планируете снять о Москвине фильм?

— Нет, я не вижу этой истории в кино. Но я хочу опубликовать серию статей на эту тему, буду выступать в нескольких местах — например, 30 октября в Artplay.

— Когда вы слышите новости — о Косенко, о других, — у вас получается не озлобляться?

— Когда смотрю телевизор и попадаю на пропагандистские передачи — нет, не получается. Но это непродуктивное для меня чувство — ненависть. Я стараюсь на них смотреть глазами чёрта из «Вечеров на хуторе…».

— В фильмах вы занимаете радикальную христианскую позицию, настаиваете на всепрощении. В «Месте на земле» есть такой эпизод, когда обкурившийся бродяга падает в беспамятстве на матрас, прямо на своего ребёнка. Младенец умирает. Мать ребёнка бросается на мужчину с кулаками, но, увидев его отчаяние, обнимает его и прощает. Тех, кто издевается над тем же Косенко, вы могли бы простить?

— Если бы у меня была власть, я бы символически их казнил. Чучела их повесил. (Смеётся.) Был бы суд, но я не стал бы их сажать. Их чучела повесили бы художники-акционисты.

— А полюбить таких можно?

— Я люблю их как художественных персонажей, но по-человечески их любить всё-таки очень трудно.

— Вы движетесь по пути наибольшего сопротивления, и, рассказывая о Москвине, о политзеках, о больных и нищих, заставляете полюбить тех, кто по всем параметрам такой любви не заслуживает.

— Мне нравятся люди, которые на это способны, но сам я, пожалуй, к этому не готов. Человек для меня существует через образ, полюбить его просто так, ни за что, сложно. Как-то раз я провёл такой эксперимент над собой. Я уже жил в Москве, снимал комнату, и однажды заметил на своей улице мужчину, было заметно, какую острую боль он испытывает. Он ходил только по одному маршруту, до аптеки за обезболивающим. Он жил один, по соседству со мной, и нуждался в общении. И я представил — чем-то он мне напомнил, может, тем, с каким трудом он передвигался, ленинградского поэта Роальда Мандельштама, он тоже жил один и страдал от той же неизлечимой болезни и мук костного туберкулёза. И у меня получилось с ним сблизиться. Он не был мне интересен, но я видел в нём Роальда Мандельштама. Он не знал, что я общаюсь с Роальдом Мандельштамом. И то, что он говорил — а он ничего такого не говорил, — и то, что он делал — что бы он ни делал, — всё это наполнялось смыслом и становилось поэзией. Он не знал, что является для меня куклой. Какое-то время я ходил к нему. А потом переехал и вскоре узнал, что его не стало.

Кубрик
Пылающий
Киносцена
Чапаев
Библио
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБиблиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2018 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»